oddboots

"Как же так, Таня?" - спросил Мужчина, брея бороду. "Отъебись" - ответила Таня.

Жизнь протекала, как обычно, были дни, были и вечера, и лук был, и редька, и мягкие Танины руки за стиркой и просто так, перегар, восьмое марта - в общем, все как надо. Как надо был и Мужчина - весь ладный, с бородой.

Люся улыбалась Тане. "Отъебись" - ответила Люся.

В воздухе распылили, нежность к улицам и городам. Растения между дорожных плит, сидят, и вот дышится легче. Внутренние фантики от "мишек косолапых" - все как эти фантики, дома, люди, спички, на вид и ощупь.

У тех, кто курит, как Скарлетт Йоханссон, не должно возникать проблем с почвой и почтой.
У тех, кто живет, как Люся, вообще не должно возникать проблем.
У тех, кого нет, бывают другие дни.

Ты уже не маленький сломанный мост, ты не можешь сливаться, не можешь холодеть и ходить по крышам, ты не горбатый мост - ты вообще не мост; жаль, что ты не мост. Синие дороги, и их больше, чем тебя, намного больше. Раньше был только мост, он соединял что-то, теперь неважно, где бродить, Люсю вполне устроит эта сторона реки.

С головой уходя под воду там, где раньше был мост, можно встретить ногами его доски.

Где-то – ты, совсем синий, слишком синий, байковый, когда самые раздражающие цвета были не ярче тебя. Сегодня туман – в нем легко заблудиться, если не знать, куда идешь.

Когда не успеваешь взять трубку после 12-ти, кажется, что телефон звонил особенно громко.

Провода перестали тянуться, занавески затянули окно; когда не получается брать, остается смотреть, как лучится жизнь; Люся - летающий панцирь, наблюдает сверху, в темноте.

- За стеклом девица упала в лужу.
- Я, кажется, видела ее где-то ужЕ.
- Ага, много раз, но никогда - в луже.
- Вась, там хорошо, в луже?
- Там Уже.

Теплая мутная вода наполняет ботинки. Люся не знала, что ее можно пить. И что она разъедает кресла.

Зато ее можно пить.

И Люся ныряет. Не будет больше Шира.

Выходи. Выходи, ты всегда была такой. Больше не надо прятаться.

Шли дни, но она не открывала. Потом проходила мимо и надеялась, что не заметят. И не замечали. А она радовалась, что всегда была такой.

Но однажды там был человек, и она обернулась, неуклюже. Чего стоила эта улыбка. Теперь ее больше нет.

У них было трое детей и небольшая квартира в дурацком городе. Они танцевали в кругу и спали зажмурившись.

Умирать пришлось, как всем, по очереди. И они плакали и шептались.

Квартиру заперли, дом снесли, а может быть и нет.

Их дети дружили у моря.

Фотографии волн сдали во вторсырье.

Красивые люди сменили их. Какие у них были улыбки.

Где-то они до сих пор улыбаются или уже другие.

Выходи, пока есть от кого прятаться. Выходи и улыбайся. А потом обернись.

Память - матрешка. Совесть - матрешка. Настроение - матрешка, жизнь - матрешка, сознание - матрешка. Чем больше матрен, тем хуже у человека с головой и коммуникациями.

Но так только в кино.

На самом деле у всех многостворчатых людей все внутренние матрены рано или поздно сгнивают и рассыпаются, так что у любого человека в итоге - всего одна матрена.

Люся одну, не самую маленькую, покрыла лаком. Она не гниет. Надо было бы самую маленькую, потому что теперь сгниет все, что внутри лакированной.

Но обидно даже не это. Обидно, что нельзя взять всю матрешку и выбросить к чертям. Люся бы особенно трагически подготовилась к этому выбрасыванию. А так Люсе дьявольски нечего делать.

Вообще, когда Люся спит, матрешки нет. То есть, ее не то чтобы совсем нет - она уходит жить. Ей интересно и весело. А Люся каждый раз надеется, что может быть сегодня матрешка наконец забудет ключи или просто больше не вернется.

Пока не забывала.

Дерьмо.